За неделю отвыкаешь от непрекращающейся трескотни по поводу Обамы, но по приезде он немедленно возвращается на место.

Чудак покупает в магазине сувениров статуэтку крысы. Продавец говорит: сама крыса стоит 20 баксов, а секрет к ней - 200 баксов. Чудак: дайте только крысу, секреты меня не интересуют. Тот заворачивает. Мужик выходит на улицу и вдруг видит по лицам прохожих - что-то неладно. Оборачивается - за ним бегут крысы. Он быстрей, крыс становится больше. Лезут изо всех щелей и бегут за ним, вся улица черна от крыс, добежав до набережной, бросает статуэтку в воду и крысы бросаются следом за ней. Переведя дух, возвращается в магазин. Продавец: что, вернулся за секретом? Мужик: нет, спросить, есть ли у вас статуэтка Обамы?

Рецессия - сосед не работает. Депрессия - ты не работаешь. Возрождение - Обама не работает.

– Давай, про маминых хахалей расскажи, – подсказал Толя.

– Про хахалей? – Феликс почесал заьылок. – Хм. Ну, могу и про хахалей. Одного, например, звали Степой. Степаном Спиридоновичем. Он работал на мясокомбинате. Короткий, полный, без шеи, с заплывшими глазками, волосы у него просто наползали на брови, лоб был, ну от силы в палец. А пальцы у него еще были такие короткие, что казалось, состоят из двух фаланг, а не из трех, как у всех людей. В то время, как в городских магазинах мясо бывало от случая к случаю, а на базаре за ним стояли очереди, холодильник в нашем доме был битком-набит. Такого жениха нужно было бы на руках носить, но, как назло, он страшно пил. Моя бедная мама этого не выносила. Скандалили чуть не каждый день и всегда с одним и тем же финалом – дядя Степа орал: «Дармоеды, я вас кормлю!», а моя мама выбрасывала содержимое холодильника в кухонное окно. И все это с воплями: «Нам ничего от тебя не надо, пьяница!»

Один раз, не в силах выносить этот ужас, я вышел на улицу и обнаружил, что под нашим окном стоит человек пять-шесть. Они подбирая с земли пакеты и передавали нашей дворничихе. Та раскладывала их в фанерные ящики от посылок и делала пометки в потрепаном блокноте. Судя по всему, этим промыслом она занималась давно.

Одна баба в ватнике и сером пуховом платке сказала недовольно:

– Чей-то давно кроликов не выбрасывали, все свинина да свинина.

– Че там есть в том кролике? – угрюмо заметил стоявший рядом с ней мужчина с небритыми, впалыми щеками. – Кости одни.

– А зять мой кролика любит, – упрямо заявила баба. - В сметане.

– Небось свиными отбивными не подавиться, – строго сказала дворничиха. – Чи он у тебя из маланских, а?

Вокруг засмеялись, но смех был прерван вылетом из окна очередного пакета. Несколько человек бросились подбирать его. Потом кто-то победно выкрикнул:

– Печенка!

Другой голос подхватил:

– Телячья! Смотри, какая розовая, зар-раза!

– Руки-то убери!

 

Картина Джона Синглтона Копли «Ватсон и акула» написана по мотивам реального случая из жизни 14-летнего юнги Брука Ватсона, который имел место в 1749 году в Гаване. По неизвестной нам причине голый мальчик выпал за борт, где подвергся нападению кровожадной акулы. На вопрос: почему пацаненок не одет – автор картины ответа не дает. Возможно мальчика просто выбросили за ненадобностью, решив сохранить его гардероб для следующего мальчика. А может быть, Копли казалось, что обнаженное тело выглядит более мужественно и напоминает зрителю о героях прошлого, которые прикрывались одним фиговым листком, или легкой набедренной повязкой, чтобы противник видел их мускулатуру и в панике бежал. Но Копли не учел, что акуле все эти бицепсы-шмицепсы до лампочки, поэтому она просто подплыла к мальчику и, невзирая на град ударов багром по голове, откусила ему ногу по колено. Это мы знаем из истории, но на картине злодейство еще не совершено, что вселяет в зрителя ложную надежду на то, что все обойдется и Ватсон останется при своих.
Помимо мальчика и акулы на картине изображены еще девять человек. Четверо сидят на веслах, двое тянутся за несчастным, пытаясь вытащить его из воды, еще один предохраняет их от выпадения, потому что если выпадут и они, то у акулы будет уже не легкий перекус из одной холодной ноги, а полный обед из трех блюд. Картину венчает афроамериканец, чья поза передает нам его полную растерянность. С точки зрения практической, его присутствие на лодке в критический момент абсолютно бессмысленно, но с точки зрения композиционной темное пятно лица вверху уравновешивает разверзстую пасть морского чудовища внизу.
Современный зритель может увидеть в фигуре афро-американца очевидную аналогию ­– наш корабль плывет по морю, кишащему всевозможными чудовищами типа исламских террористов и американских либералов, те, у кого еще есть работа, налегают на весла из последних сил, потерявшие работу тонут, а президент ни хрена не делает.
Что до исторического Брука Ватсона, которому акула откусила полноги, то ему сделали удачный протез и он продолжал работать и даже преуспел. Так и мы, невзирая на потери, понесенные по милости природы и этих долбоебов сверху и чудовищ снизу, будем, кряхтя и прихрамывая, тянуть свою лямку и может быть тоже преуспеем.
Вот почему картина Джона Синглтона Копли считается нашим национальным достоянием.

Какой бы продолжительной и успешной ни была карьера артиста, в конечном итоге  все укладывается в один альбом «Избранное». После разрыва с Полом Саймоном, Арт Гарфанкл записал дюжину дисков, из которых можно легко слепить даже не одинарный, а двойной «Best of». Среди сольников Гарфанкла – очень успешные, как, например, его дуэт с Эми Грант – The Animal Christmas (1986) и совершенно пустопорожние, как Lefty(1988), после которого его контракт с Columbia Records больше не возобновлялся. В этой дюжине альбомов я впервые открыл для себя Breakaway (1975), две вещи из которого – на уровне лучшего материала старого дуэта Саймона и Гарфанкла – очень меланхоличная Rag Doll и, наполненная напряженным ожиданием встречи – 99 miles from L.A. В них «отдельно взятый» Гарфанкл показывает себя самостоятельным исполнителем, а не подпевалой Саймона, хотя у подпевалы и замечательный, моментально узнаваемый по старым записям тенор. В Breakaway Гарфанкл настолько самодостаточен, что его совместный номер со старым товарищем – My Little Town, кажется лишним.